Поэма Кюйши

VII 
Солнце скрылось за горы, устало пылать, 
Кони были отпущены травы щипать, 
И как только в отау огни разожгли, 
Кара-Шаш приказала: «Играй мне опять!» 
И опять очарована ханша игрой. 
Вдохновенно играет кюйши молодой. 
То вскипает, то стынет у девушки кровь. 
Ханша слушает молча, вздыхая порой. 
Разгорался напев, словно легкий костер, 
И рыдал он и рвался мольбой на простор. 
Долго слушала ханша, блуждая в мечтах, 
Только ночью смежила пылающий взор. 
Степь безмолвна, повсюду лежит белизна, 
И спокойно глядит на отау луна. 
Ханша сон потеряла, не спит и кюйши: 
Песню струн вспоминают и он и она. 
А луна словно юрта на небе ночном? 
В эту ночь голова не пойдет ли кругом? 
Оставаясь в отау вдвоем при луне, 
Разве могут подумать они о другом? 
Веселит им сердца струн прерывистый стон, 
Где для сердца волнующий смысл затаен,- 
Словно юноша с девой – в мечтах о любви 
Полнит душу блаженством и гибелью он. 
Он вздыхает, домбре лишь взгрустнется порой, 
Он безбрежною хочет разлиться волной, 
И напрасно и страстно к цели стремясь, 
Он в глазах Кара-Шаш светлой блещет звездой. 
Он огнем пробирается в девичью грудь, 
Хитрой песней без слов пролагает свой путь; 
К белой шапке стремясь поцелуем припасть, 
Хочет страстью безумной ее опахнуть. 
Неожиданно ханшею был обретен 
Этих радостных струн переливчатый стон, 
Опаливший ей сердце высоким огнем, 
Тем огнем, что лишь страстью одной вдохновлен. 
Жгущий всю ее душу напев роковой, 
Обращенный к ней с жаркой, любовной мольбой, 
День и ночь беспокойно, не знающий сна,
 Говорит ей о счастье порою ночной. 
Неотступно в ушах у ней стонущий звук, 
Как сиянье луны, как сплетение рук; 
Так и мечется в жаркой постели она. – 
Жжет и душит ее этот сладкий недуг. 
И не смеет вздохнуть сам несчастный кюйши, 
Об одном лишь и может мечтать он в тиши, 
И, как труп, изнутри опаленный, лежит, 
Отдаваясь все тем же порывам души. 
Хочет он, безрассудные мысли тая, 
«Я пришел, – прошептать ей, – о ханша моя!» 
К ложу девушки тихо пробравшись, сказать, 
Наклоняясь над милым лицом: «Это я». 
«О любовь моя, ханша! Не там ли она? 
Подойти к ней поближе? Душа смущена... 
Не полна ль она чувством ответным ко мне? 
С нею рядом не выпить ли счастье до дна? 
Уж не встать ли сейчас, не приблизиться ль к ней? 
Расплатиться за все головою своей? 
Иль всю жизнь затаенное горе нести, 
Вспоминая ее много дней и ночей?» 
Заскрипела постель, и в ночной тишине 
Кара-Шаш шевельнулась, как будто во сне: 
Тень какая-то встала бесшумно над ней;
 «Ханша!» – шепчет ей кто-то при тихой луне. 
Гнев взволнованной девушке сердце обжег, 
И в руках у нее вспыхнул острый клинок, 
Как узнать – кто погиб, кто остался в живых? 
Только дверь распахнулась, да скрипнул порог. 
В небе все закипело, и молний излом 
Осветил всю долину, обрушился гром, 
В урагане земля затряслась, а гора. 
Вспыхнув вдруг, потонула во мраке ночном. 
На отборных летят сарбазы скакунах. 
Пушка где-то грохочет, как грозы в горах. 
Закружилась совсем у кюйши голова, 
И умолк он, внезапный почувствовав страх. 
Словно с неба на землю упала луна – 
Это пери встает, отряхаясь от сна. 
Одевание девушки в шелк и парчу – 
Словно шелест змеи, что в камнях чуть слышна. 
Кара-Шаш, вся пылая от гнева, встает 
И пронзительным криком сзывает народ. 
Задрожавший кюйши и ни жив и ни мертв, 
А с лица у него тихо катится пот. 
«О аллах, это я или кто-то другой? 
Сумасшедший ли я или призрак ночной? 
Был я с ханшей в кибитке один на один, 
И теперь я отвечу своей головой. 
Я погиб. На меня опустилась беда; 
Как посмел я – не знаю – проникнуть туда? 
Как коварно домбра пошутила со мной, 
Верить струнам нельзя никогда, никогда. 
Как же мог я к красавице так подойти? 
Будьте прокляты ноги на этом пути. 
Я обрек себя пуле и злому огню. 
Я попался в капкан. Где спасенье найти? 
Как я мог одеяло ее распахнуть? 
Сумасшествие в сердце? Иль пьяная муть? 
Наяву это все или только во сне? 
Как безумие в эту пробралося грудь? 
Да, сошел я с ума. Смерти близится срок, 
В грудь вонзится мне белый и острый клинок, 
Приведут, как преступника, к хану Кене 
И казнят, чтобы видеть я солнце не мог». 
Страх в тиски обреченное сердце берет, 
Как у загнанной лошади, катится пот, 
И затянут туманом весь мир для кюйши, 
Он, рыдая, погибшую юность зовет. 
В гневе ханша воскликнула: «Кто там, скорей! 
Как вы смеете медлить пред волей моей?» 
И аул, уж давно позабывшийся сном, 
С громким шумом и гомоном бросился к ней. 
Так сбежались все воины в мраке ночном, 
Гневным сердце у ханши вскипает ключом: 
«Сарбазы, поскорее схватите его, 
Чтоб он встал для ответа в отау моем! 
Мы живем или вовсе на свете нас нет? 
Коль живем, то живое не призрак, не бред? 
Где же хана Аблая священнейший дух? 
Я ль, дитя его, жертвой явилась на свет? 
Нет, стерпеть не могу я поступок такой! 
Он посмел издеваться сейчас надо мной! 
Он насилия жаждал над честью моей 
И за дерзость кровавой заплатит ценой! 
Разве хан, вождь народов, окончил свой век 
Разве ханский аул вдруг растаял, как снег? 
Здесь потомков Аблая поругана честь, 
Средь казахов найдется ль гнусней человек? 
Он, собака, посмел запятнать мой порог, 
Честь великого хана унизить он мог! 
Или – думает – ханы боятся врагов? 
Чернь дерзить начинает, ей нужен урок! 
Кто слыхал, чтоб ворона, осмелясь, могла 
Налететь на парящего в небе орла? 
Разве ханы уж так ослабели, что к ним 
Свора псов обозленных, рыча, подползла? 
Иль забыта честь предков? Иль месть не страшна? 
Иль аул в Ала-Тау разграблен средь сна? 
Почему вы не рубите голову псу? 
Почему за вину он не платит сполна?» 
Так всю ночь продолжались и гомон и гул – 
До рассвета был ужасом полон аул, 
Сердце ханши от гнева не может остыть, 
А толпу неожиданный страх захлестнул. 
«О безумец! Не ты ли всему здесь виной?» – 
На кюйши кто-то бросился с саблей кривой. 
Но окликнула гневно его Кара-Шаш: 
«Как ты смел обнажить свою саблю! Он мой! 
Приведите виновника мне, наконец, 
Это сын Алимкула – трусливый наглец: 
Я сама ему голову саблей снесу,- 
Пусть узнают расплату и сын и отец! 
Пусть Сапака ко мне приведут поскорей,- 
Я хочу быть защитницей чести моей. 
Дух Аблая не смеет никто оскорблять, 
Воля хана – закон для народов степей. 
Из могилы я вырою кости его! 
До зари мне доставьте врага моего!» – 
Так воскликнула ханша... В былые века Возражений не слушали ни от кого. 
А кюйши уж готов был к тому, что умрет, 
И со лба вытирал он струившийся пот, 
Но лишь назван был сын Алимкула, Сапак, 
«Вот, – подумал кюйши, – снова жизнь настает!» 

 

Страницы