Поэма Кюйши


Много дней пролетело один за другим. 
Сыгран кюй не один над простором степным. 
Только все девяносто забыты давно, 
А последний царит нераздельно над ним. 
И хотя он порою другой заведет, 
Разбегутся строптивые пальцы вразброд, 
«Кюй о девушке» снова приходит на ум, 
И других уже память к себе не зовет. 
То единый напев о красе Кара-Шаш. 
Разве юное сердце ему не отдашь? 
Он в душе у кюйши ураганом прошел 
И потоком прорвался сквозь каменный кряж. 
Пьян, безумен кюйши – так она хороша! 
Словно яблока с яблони хочет душа, 
Словно сам он, беглец на чужой стороне 
Все забыл и о ней лишь играет, спеша. 
Если скажут: «Сыграй нам!» – домбру он возьмет, 
И все то же начало к концу приведет.
 «Ой-байрум» он и «Кос-келиншек» позабыл,
 Как и все, что когда-то наш создал народ. 
Он уже не играет – бренчит по струнам. 
Одержимый напевом, он зол и упрям, 
Сердце пальцам мешает: лишь дева в мечтах, 
И о чем он мечтает, не ведает сам. 
Иноходцем в разбеге качается кюй. 
О чудесный напев, всех ласкай и чаруй! 
Этот жалобных струн переливчатый звон 
Манит лебедя вниз, к воркованию струй, 
Звон, остывшее чувство согревший огнем 
И расплавивший сердце, покрытое льдом, 
Как простой верблюжонок, губами сосцы 
Теребит он, чтоб мать истекла молоком. 
Звон, заставивший черствое сердце рыдать, 
И умеющий слезы тоски ощущать 
Кюй, которому в песне слова не нужны, 
Но стремящийся слово душе передать. 
Он – лихой иноходец, что к скачке привык, 
Он – огонь, поднимающий к небу язык, 
Он – живая вода для седин старика, 
Он – отрада пустыни, журчащий родник. 
Страстный струн перебор то нежнейший, как сон, 
То от боли глухой испускающий стон, 
День и ночь говоря об одном, об одном, 
Кара-Шаш покоряет мелодией он. 
Разве ветер не морщит озерную гладь? 
Разве он не заставит себя понимать? 
В уши девушки льющие песню свою 
Разве струны не смогут ей все рассказать? 
Кара-Шаш понимает здесь каждый намек. 
Этот звон – рассекающий скалы клинок. 
Сердце девушки тихо он ядом кропит,- 
И никто бы ему не поверить не мог. 
Ханша ждет, чтоб звучал он опять и опять,- 
Словно струны умеют огонь высекать, 
И без умолку звонко стрекочет домбра, 
А у девушки начало сердце пылать. 
Ханша хочет, чтоб струны в разбеге своем 
Отнимали бы память, гремели, как гром. 
И уже лихорадит ее тот напев, 
А с кюйши молодого пот льется ручьем. 
Ханша слушает струны, уйдя от тоски. 
Зажигаются в сердце у ней огоньки, 
Заразил ее страстью своею кюйши, 
И мечты ее стали отныне легки. 
Разбегается рокот домбры, как ручей, 
Льется пламенный кюй, полный страсти своей, 
Тихо девушке шепчет признанья свои, 
А журчание струн, что ни час, то нежней. 
Ханше смысл этой песни понятен сполна: 
«Что прекраснее девы, забав и вина!» 
Замирает, возносится сердце ее, 
Вся охвачена жаркою страстью она. 
Так кюйши ее тешит своею игрой, 
Начинает он утром, кончает с зарей, 
То шербетом, то медом желанья поя, 
Сердце девушки моет сребристой волной. 
Чувство к струнам звенящим двойное у ней. 
Чуть домбра утомится игрою своей, 
«Перестань!» – произносит в тоске Кара-Шаш, 
Потому что ей слушать трудней и трудней. 
Звук то греет, то холодом веет опять, 
Сердце девы с собою зовет кочевать, 
И в безжалостной ханше былое дитя 
Под суровою внешностью можно узнать. 
«О, играй! Как напевы струны хороши!» – 
Говорит и всем телом внимает кюйши. 
Все быстрей и сильнее он бьет по струнам, 
Нежной ханши тоску выводя из души. 
Словно бурное озеро, плещет любовь, 
И бессвязною речью волнуется кровь. 
То задумчивость ханшу порой посетит, 
То боязнь подступает к душе ее вновь. 
«О, как страстно домбра, как тревожно поет, 
И напев прямо в сердце стремит свой полет. 
Да, все радости жизни в груди у домбры, 
Но куда же она мое сердце влечет? 
Эти струны так сладко звенят в тишине. 
Скоро сумерки, тени легли в стороне, 
Ала-Тау сияет румянцем зари. 
Это солнце поет или небо в огне? 
Пальцы юноши мягко бегут по струнам, 
И пленительный звон разливается там; 
А домбра за собою далеко зовет, 
Ей внимая, как будто летишь к облакам. 
Струнный рокот похож на журчанье ручья! 
С сердца всякое горе смывает струя. 
Размягчилась ли я, как земля под водой, 
Иль куда-то исчезла вся сила моя? 
Это – кюй незапятнанных девственных льдин, 
Это – кюй Ала-Тау холодных вершин, 
Это – девушки ждущей в тоске жениха 
Грустный зов, что звучит средь вечерних равнин. 
Пред таким молодцом сразу сердце замргг 
О, как пальцем его легок страстный полет! 
Почему не родился ты ханом, кюйши? 
Почему так ничтожен и беден твой род! 
Голос струн твоих к сердцу летит ветерком, 
Он расплавил меня, грудь наполнил огнем, 
Хан-властитель, спасибо за радостный дар! 
Этот нищий кюйши стал моим соловьем. 
Он Дулат иль Уйсун – только в этом беда; 
Иль кюйши мне оставить его навсегда? 
Он из юношей наших рожден соловьем, 
Выйду ль я, Кара-Шаш, за него и когда? 
Кто его научил так играть? Почему? 
Или духи талант подарили ему? 
Если только осмелюсь я выбрать его, 
Хан навстречу желанью пойдет моему? 
Нет, тому не бывать! Как в безумье таком 
Ханский род заклеймить мне подобным пятном? 
Он – безвестный кюйши, он мне отдан навек 
И родниться судьбой не могу я с рабом. 
Что со мной? Я больна? Иль сошла я с ума? 
Или сблизиться с ним я б хотела сама? 
Если раб этот голову склонит ко мне. 
Славу рода покроет позорная тьма. 
Сердце бросив собаке, я встречу позор. 
Поцелуй бы меня осквернил с этих пор. 
Нет, пятнать благородную кровь не хочу. 
Молча, если так надо, взойду на костер. 
О, несчастный, коль дать тебе слово сейчас. 
Сам домбре ты доверил бы сердца рассказ, 
Не сносить бы тебе, молодец, головы, 
Жизни смет навсегда ускользнул бы из глаз.
Бей по струнам! Хоть пот и струится с лица. 
Бей! Сильнее! Еще! Кюй веди до конца! 
Девяносто едва ли заменят один! 
Бей! Наигрывай кюй, веселящий сердца! 
Бей же, бей, о кюйши! Жарче этой игрой 
Жги мне сердце! До тла! Я горю пред тобой! 
Бей! Иль нет, замолчи. Слушать нет больше сил. 
Не могу. Подожди. О кюйши мой, постой!» 
Так в порыве металась она бредовом, 
Сердце билось, как речка в ущелье глухом, 
И когда зарывала в подушку лицо, 
Слезы летним, чуть теплым, катились дождем. 
Разве выдержит сердце? Она смущена. 
Иль то поступь врага за спиною слышна?
 Против воли приходится струнам внимать, 
Словно в жаркой степи заблудилась одна. 
Что ни день, то напев, и живей и страстней, 
Он ли ханшу не тронет мольбою своей? 
Без конца ударяет по струнам кюйши, 
И угрозой рокочет домбра перед ней. 
Тихо в ханском отау с расшитой кошмой. 
Кто б осмелился ханши нарушить покой? 
Вход туда строго-настрого всем запрещен, 
Там теперь господином кюйши молодой. 

 

Страницы