Поэма Кюйши

III 
Кара-Шаги и горда, и хитра, и умна, 
Белый кречет средь женщин аула она, 
Тысяч жизней дороже она для себя, 
И Кене ее слушать привык издавна. 
Кара-Шаш без боязни промолвила: 
«Дат!» И на дядю свой ласковый бросила взгляд. 
«Что ты хочешь, о ханша?» – Кене спросил. 
Те, что были вокруг, в ожиданье молчат. 
Как волчица, встряхнувшись, она встает, 
И уж многих от этого страх берет. 
- Алдияр, – перед ханом склонилась она, 
И, застыв в ожиданье, внимает народ. 
«О Кене, ты мне – счастье, ты – крепость Кене. 
Я спокойна, но горечь у сердца на дне. 
Подари человека мне этого, хан, – 
Большей милости нет мне в родимой стране». 
Ханши голову тихо рука подняла 
И по черному волосу с лаской прошла. 
Словно тигр усмехался, прищурясь, К
ене, Кара-ШаМг горделиво ответа ждала. 
«Если этого хочешь ты всею душой, 
Хорошо, не останусь в долгу пред тобой. 
Это будет подарком от рода Уйсин, 
На, возьми его жизнь! Он отныне лишь твой!» 
А кюйши, устремивший в минувшее взгляд, 
И не понял сначала, о чем говорят. 
Лишь при слове жестокого хана «он твой», 
Холодея всем сердцем, подался назад. 
Чем он гнев заслужил? Чем он кару навлек? 
Почему стал к нему хан Кене так жесток? 
Это сон? Или явь? Иль злой дух ворожит? 
Но загадки никак разгадать он не мог. 
«Алдияр, не ко мне ль твой жестокий приказ? 
Стать рабом неужели я должен сейчас?» – 
Горько, горько заплакал, склоняясь, кюйши, 
Ручейки по щекам побежали из глаз. 
Хан ответил: «Ты ханше мной отдан и знай: 
Коль захочет – зарубит, продаст в чуждый край. 
Воля хана – закон, нет отмены ему – 
Так твердят Бугибай, и Бокай, и Бакай. 
Что за род, не бывавший под властью орды? 
Вы не знаете войн, не храните воды. 
И одно у вас дело – играть на домбре. 
Что ж вам большего ждать от небесной звезды?» 
Слово хана – закон, он всему господин. 
Что бедняк с Балхаша? Червь из рода Уйсин? 
Вся вина его в том, что дружит он с домброй. 
Так он пленником стал на виду у дружин. 
В сеть, сплетенную ханом, попал он, как зверь, 
И свобода его стала рабством теперь. 
И в отау, чьи стены – лишь бархат и шелк,
 Пред кюйши распахнули широкую дверь. 
Он едва лишь успел прошептать «Алдияр!» – 
Скрыла бледность лица темно-медный загар: 
Показалось ему, что вошел он в сарай, 
Столь похожий на устланный шелком базар. 
Белокожая ханша белей, чем сазан, 
Грозным ангелом смерти метнулась в глаза. 
То – тигрица с серьгами из вьющихся змей, 
То всех джинов незримых – и власть, и гроза. 
«Айдагар предо мной иль простой человек? 
Или с жизнью пришлось мне расстаться навек? 
Иль велением хана прикован я здесь 
Словно юноша песни моей «Ак-кобек»? 
Как мне верить глазам? Нет, с улыбкой такой 
Разве может она быть коварной и злой?» 
И услышал кюйши: «Это место – твое, 
Сядь удобней, домбру поскорее настрой!» 
Он исполнил веленье, почти что без сил 
Перед гордою ханшей колени склонил, 
И, сверкая глазами, где слезы стоят, 
Так ее о свободе напрасно молил: 
    — Алдияр, ханша! 
    — Чего ты хочешь, мой кюйши? 
    — Когда вернусь я домой? 
    — А кто остался у тебя дома? 
    — Мать. 
    — Сыграй мне на домбре, 
        А там видно будет. 
И на этом окончился их разговор: 
Кара-Шаш непреклонна. Он раб с этих пор. 
Здесь – сегодня, а завтра – неведомо где: 
Хан, как птица, кочует средь степи и гор. 

 

Страницы